За что я люблю интервью при устройстве на работу, или Повод попробовать ягоды годжи

Встретились, поговорили

3 834
Поиск

Как сказал главный герой фильма «Большой Лебовски», последнее время моя карьера не на подъеме: вот уже два месяца я ищу работу и хожу по разным интервью. Ну или по «собеседованиям». Хотя «интервью» мне нравится больше. «У меня интервью» звучит так, будто тебя покажут по телевизору, а «У меня собеседование» — как шлагбаум на пути к мечте. Длинно и как-то неубедительно.

Я еще помню, как интервью проводили по телефону. Когда я потерял работу в Питере в самом начале 2000-х, мне позвонила девушка и звонким голосом поинтересовалась, люблю ли я путешествовать. Я ответил, что еще как люблю, мы мило поболтали про разные страны, а потом она предложила мне работу курьера. Но не простого, а международного: надо было два раза в месяц ездить в Индию — отвозить туда какие-то документы, которые ни за что нельзя было доверить ни обычной, ни голубиной почте. Мне это показалось подозрительным, и я отказался.

В другой раз мне позвонили из «Джойнта», крупной еврейской благотворительной организации. Речь опять зашла о путешествиях, и первую часть интервью я прошел на ура. Оказалось, они искали ревизора: он должен был ездить по провинциальным городам и проверять целевое использование средств в местных филиалах.

Я представил, как в городе n меня водят по богоугодным заведениям, — и мне почему-то стало грустно.

В общем, я отказался, хотя мне даже звонил один большой начальник из Америки, пытаясь понять, как вообще можно отвергнуть такое предложение. Помню, пока мы разговаривали, я ходил по родительской квартире, смотрел на грустный голый ноябрьский парк, который видно у них из окон, и думал: «А что, интересно, он сейчас видит из своего американского окна, если жизнь кажется ему такой понятной?»

В конце концов я получил два предложения из Москвы и поехал туда на интервью. Первое проходило в лихой программистской конторе, там требовалось что-то писать и редактировать. Контора помещалась на набережной в высоком доме, который показался мне небоскребом, хотя в нем было от силы этажей 15. Проводил его молодой человек по имени Мигель — похожий на Христа, который снимается в рекламе шампуня: с длинными шелковистыми волосами, аккуратной бородкой и мягкой улыбкой.

Он принимал меня как бедного провинциального родственника (каким я, в сущности, и был) и, как и положено, показывал разные чудеса.

Больше всего меня, помню, поразил шкварчащий и мигающий разными огоньками кофейный аппарат — в последнем офисе у нас был только электрический чайник, рафинад и чайные пакетики. От кофе я, еще не усвоивший тогда расслабленных столичных манер, отказался, а Мигель потягивал эспрессо, смотрел в огромное окно на реку и разворачивал передо мной планы завоевания города, страны и планеты — ему явно больше нужен был слушатель, чем собеседник. Слушал он меня рассеянно, дал тестовое задание и исчез из моей жизни навсегда.

Во второй конторе, которой был нужен редактор, чтобы писать про разную оргтехнику по-русски и по-английски, мне повезло больше. Так я оказался в Москве — и уже через год сидел на интервью у кавалерственной дамы. Она оглядела меня со скептической улыбкой и сказала: «Когда узнала, что вы из Питера, то сразу так и подумала: бородач в свитере крупной вязки». Я хотел сказать, что вязка не такая уж и крупная и вообще мне его мама подарила, но промолчал. Вместо этого, узнав, что дама сама родом из Питера и детство ее прошло в районе Кондратьевского проспекта, одного из самых любимых мест моего любимого города, я завел разговор о тех краях — у меня там жила бабушка.

А поскольку можно увезти девочку из Питера, но Питер из девочки, даже ставшей гранд-дамой, увезти нельзя — на работу меня взяли.

Вообще на собеседованиях, судя по моему опыту, речь чаще всего идет о посторонних вещах. Не помню, чтобы мы всерьез обсуждали с кем-то из потенциальных работодателей принципы построения или редактирования текста. Зато около года назад на интервью в конторе, куда я очень хотел попасть (они придумывали выставки, а меня всегда тянуло к искусству), я неожиданно обнаружил себя рассуждающим о Сумарокове и Фолкнере с двумя девушками, одна из которых почему-то была в шерстяной шапке, а другая с принужденной улыбкой то и дело подсматривала в свой компьютер. Наконец та, что была в шапке, робко заметила: «Я вообще читать не особо люблю…» Мне стало очень неловко — я слишком много болтаю на интервью.

Друг мой А. всегда говорит: «Расслабься, кивай, улыбайся и говори поменьше, лучше всего цеди сквозь зубы что-нибудь вроде “Ну естественно…” или “Вполне возможно…”». Я пытаюсь, но в какой-то момент меня начинает нести.

А однажды на интервью меня вообще приняли за другого. Дело было так: я халтурил (в хорошем смысле) на один журнал, делал им переводы и в какой-то момент они позвали меня, чтобы поговорить о постоянном трудоустройстве (так, по крайней мере, мне сказали по телефону) — ну и заодно отдать гонорар за очередную порцию текстов. Встретившая меня девушка-секретарь была чрезвычайно мила и в очень вежливой форме высказала предположение, что я, наверное, хочу снять пальто перед тем, как она проводит меня в комнату для переговоров. Я осторожно спросил, с кем намечаются переговоры, и девушка ответила, что ко мне сейчас выйдут коммерческий директор и директор по рекламе.

Это меня удивило: не каждый день, согласитесь, такие серьезные люди приходят проводить интервью с простым переводчиком.

В переговорной стоял длинный стол персон на 20, окруженный весьма недурными стульями, и там было совершенно пусто. Минут через 10 появились двое. Молодой человек представился Владиславом, а девушка — Елизаветой. В величественной аллитерации их имен слышалось что-то одическое. «Вот оно, — промелькнуло у меня в голове, — сейчас завербуют в переводчики NASA или поручат редактировать Библию». Я разулыбался и бросился пожимать им руки. Меж тем Елизавета с Владиславом улыбались в ответ как-то криво и через силу.
— Ну что, вы перевод-то свой читали? — сразу рванул к делу Владислав.
— Вы, вообще, можете нам сказать, он хоть какое-то отношение к оригиналу имеет? — подхватила Елизавета.

Я оторопел. Возникло смутное чувство, что я попал в какую-то дурную пьесу.
— Мы с вами давно-о-о хотели встретиться. — Владислава явно распирало от желания разрезать меня на куски.
— В глаза, так сказать, посмотреть… — мечтательно подпевала Елизавета.
— Ну что вы молчите? — спросил Владислав. — Открывайте страницу 42. — Он пододвинул ко мне какой-то убогий выставочный каталог. — И читайте. Попытайтесь объяснить нам, как вообще можно так переводить. Мы с Елизаветой две недели ездим по компенсационным встречам — пытаемся успокоить клиентов.
Я посмотрел на предложенную мне страницу. Перевод был сделан на уровне третьего класса школы, где язык преподают с пятого.
— Я этого не переводил, — говорю.
— Не-е-ет, это вы!
— Нет, не я.
— А что вы переводили?
— Большие статьи. Про дома. Про заводы. Про виллы.

Трясущимися руками я перебрал несколько журналов на столе и, наконец, обнаружил нужный. «Так вы это переводили? — воскликнула Елизавета. — Точно? Нет, к этому у нас претензий нет, мы-то думали...»

И вот тут у Владислава и Елизаветы случился по-настоящему плохой день. Потому что я высказал им всё, что думал о них, их конторе и всём остальном. Глаза мои налились кровью, и дальнейшее я не очень хорошо помню, так как вошел в такой саркастический раж, что переговорная замелькала у меня перед глазами, как калейдоскоп.

Гонорар я забрал, но ни о какой постоянной работе речи, конечно, уже не шло.

Байки от редакторов, истории, которые нас зацепили, полезные и бесполезные сообщения-«молнии» — всё в ТГ-канале «Просто работы». Не хватает только вас.

Почитать

Что до интервью, на которые я хожу сейчас, то мне больше всего нравятся те, что проходят в «модных московских кафе». Я в таких и до пандемии-то бывал нечасто, а теперь уж и вовсе забыл, каково это. Темное дерево, большие окна, официанты, полные какой-то таинственной радости жизни («Ягоды годжи в овсянку добавим?»), уверенные в себе девушки вокруг, которые всё так же держат телефоны, как блюдечки, перед собой, записывая голосовые.

Я, конечно, пытаюсь сосредоточиться на деловой беседе, принять расслабленный вид и поменьше говорить, как учил меня А. Получается пока не очень: я по-прежнему много болтаю, а любовь моя к искусству всё еще остается без ответа.

В последний раз я прошел аж три собеседования в один как бы музей современного искусства, который искал то ли пиарщика, то ли евангелиста — человека, который об этом музее будет рассказывать городу и миру. На первом интервью были отменные миндальные круассаны, на втором девушка, присутствовавшая на беседе виртуально (теперь так бывает: одна девушка рядом сидит, а другая — в телефоне), спросила меня, кем я себя вижу в их компании через 10–15 лет. Я ответил, что в моем возрасте непросто так далеко заглядывать, но, если смогу еще сам ходить, непременно стану большим начальником. «И уж тогда…» На третьем интервью генеральный директор — приятная во всех отношениях дама — спросила меня, осознаю ли я огромную ответственность, которая ложится на мои плечи: ведь я стану голосом самого Аристарха Карловича, владельца здешних мест, а потому надо быть очень осторожным, очень внимательным и не переходить границы, ведь любая ошибка моя, любая фальшивая нота может сказаться на его репутации. «Ну естественно…» — процедил я в ответ с улыбкой. И мысленно, как мне казалось, задал встречный вопрос: «А современное искусство, про которое надо писать, оно-то в курсе, что надо быть осторожным, держать себя в руках и не переходить границы?»

Оказалось, я спросил это вслух. И хотя интервью прошло прекрасно, меня почему-то не взяли.

Но я не отчаиваюсь. В понедельник позвали на очередное собеседование — нужен контент-продюсер, что бы это ни значило. Схожу, наверное: надо, наконец, попробовать ягоды годжи.

Корректор/литредактор: Варвара Свешникова
Иллюстрация: Johnce / IStock

Есть что сказать по теме? Пишите.

Похожие статьи