Я работаю красильщиком тканей в театре

«Моя профессия уходящая — я это знаю, но что я могу сделать?»

4 860
Люди Интервью

Аркадий, мастер красильного цеха в театре с 20-летним стажем, показал Станиславе Новгородцевой свое рабочее место, рассказал о работе в театре, о том, насколько вредна его работа и есть ли у нее будущее.

Аркадий – Мастер красильного цеха в театре
Аркадий
Мастер красильного цеха в театре

«Будешь заниматься тканями»

Я родился в Москве. С детства любил искусство, еще дошкольником начал собирать марки из серии «живопись», вырезал картины из журналов, даже не понимая, что это такое. Просто какая-нибудь икона — взял и вырезал, мечтал увидеть эти картины в музеях вживую. С 15 лет я занимался в студии при Театре под руководством Спесивцева «На Красной Пресне», одно время хотел быть артистом, но вскоре понял, что это не мое, и ни разу об этом не пожалел.

Школу окончил в 1980 году, Советский Союз угасал, и не было никакого импульса, чем бы заниматься, деньги меня не сильно интересовали. Я пришел работать в Театр миниатюр, уже как рабочий сцены, а заодно играл в спектаклях. Театр располагался в саду «Эрмитаж», там же рядом находились мастерские Театра имени Моссовета, где работал красильщиком Юрий Александрович Боде. Я к нему заходил, для себя одежды красил, иногда люди стали просить им что-то покрасить.

В 1984 году был такой эпизод — я шел по улице и мне беззвучный голос сказал: «Будешь заниматься тканями».

Я очень хорошо это помню. Я так удивился, думаю, с кем же это я разговариваю? Я переспросил: «Тканями?» — «Да, тканями». Я тогда этому особого значения не придал. А спустя 10 лет, когда я уже работал монтировщиком декораций здесь, в Театре имени Наталии Сац, в моей жизни снова возник Юрий Боде. Он попал в историю непростую: стал нетрудоспособным из-за того, что выпил паленого спирта. В начале 90-х многие травились этим спиртом «Рояль». И его чаша эта не миновала: он потерял зрение и на год вообще выключился из работы. Потом пришел ко мне: «Так всё вижу, но вот ручку двери не вижу», — то есть работать не мог.

Я ему начал помогать, но совершенно не мыслил своего будущего в этой профессии: все красильщики, которых я видел, были конченые алкоголики, потому что тяжелая работа.

Сейчас всё это носит коммерческий характер, всё стоит дорого, а тогда не было никакого бизнеса: за свою зарплату 100 человек одень, на сцене всё покрась, два километра ткани на каждый спектакль. Вся работа вручную, никакой механизации, не было даже центрифуг для отжима.

Я бы не сказал, что Боде меня обучал. Он приходил и говорил: «Ну сходи за водочкой». Я говорил: «Не пойду я за водочкой. Ты лучше мне объясни. Хоть что-нибудь мне объясни». Когда я задавал вопросы, Юрий Александрович всегда испытывал затруднения, и я его сейчас понимаю прекрасно, потому что существует несколько видов красителей, огромное количество ткани и ты должен каждый процесс много раз повторить, прежде чем он у тебя в голове отложится. Я допускаю, что есть очень способные люди, которые всё схватывают на лету, но я таких не видел, и сам я не такой.

«Убивал ткань километрами»

А имя Боде было маркой, весь театральный мир до сих пор помнит дядю Юру. Меня считали его учеником и потому доверяли. Я во всё это впрягся и поначалу убивал ткань километрами.

Помню, нужно было покрасить атлас, то есть глянцевую поверхность материала. Он вообще очень плохо красится, очень долго. И он у меня превращался в лоскуты. Но это было для нашего Театра имени Сац, и они мне терпеливо давали новые куски, пока я не перестал его убивать. Или вот сукно я очень долго учился красить. Сукно вообще сложный материал, он у меня дороже всего стоит, потому что его убить легко, переделать — сложно.

Однажды театр Анатолия Васильева дал мне красить метров 100 шелка. Я неудачно его покрасил, стал отбеливать и прожег. Отдал им ткань с огромными дырами, вот они с тех пор мне больше ничего не давали. Тогда вообще были шелка сплошные, это сейчас в основном синтетика, иногда хлопок. Все наши комбинаты шелковые — «Красная Роза», «Большевичка» — закрылись.

Музыкальный театр имени Станиславского году так в 1996-м дал мне покрасить 150 метров бархата в золотистый цвет. Месяц я красил, не выходя оттуда, спал прямо на ящиках. Благо, что бархату отбеливатель не страшен, я много экспериментировал, прежде чем получил правильный оттенок. Это сейчас я знаю, что надо к желтому просто добавить чуть-чуть фиолетового красителя. С тех пор я бесконечное количество раз красил в золотистый цвет, и всегда результат был ожидаемый.

Я посчитал — 12 лет мне понадобилось, чтобы я почувствовал себя спокойно и уверенно в профессии.

Где-то году в 2006-м, как в стихотворении Рильке: «И час этот пробил, ясен и строг, и металлом коснулся меня. Я дрожу. И знаю: теперь бы я смог // дать пластический образ дня». Вот примерно так.

Я работаю красильщиком тканей в театре

Профессии красильщика сейчас нигде не учат, даже в театральном техникуме. Проблема еще и в том, что многие закрывают свои красилки — «Мосфильм», МХАТ, Малый театр. Ко мне сюда приходит работать товарищ, — вот его рабочая одежда, видите, написано: «Малый театр», — он пользуется этим помещением, мы друг другу помогаем. Большой театр, как бы то ни было, свои мастерские держит. То же самое можно сказать и о Станиславского.

С коллегами я немного общаюсь. Раньше можно было прийти в мастерскую Большого театра через дырку в заборе, сейчас туда не войдешь, все мои товарищи ушли, и, кто там сейчас работает, я даже не знаю. В Театре Станиславского работает Игорь; мы раз в год созваниваемся, иногда помогаем друг другу. Иногда мне звонят театралы из других городов, приезжают, что-то красят.

Особенности театральной покраски

Мы в театре не участвуем в бизнес-гонке, а это реально гонка, потому что по всему миру раз в два года обновляется оборудование текстильной промышленности. Текстиль — это как медицина: всегда нужно от и до, на 100%. Японцы, немцы постоянно изобретают новое оборудование и меняют старое. А у нас этого нет вообще, мы как бы не забирались даже во всё это, китайцы сейчас нас вроде окормляют. И там технологии закрепления ткани, всё это в полный рост развивается. У каждого крутого модельера есть свой красильный цех, там современное оборудование. Но это всё не относится к театральной жизни.

У нас своя специфика. Например, дают тебе какой-нибудь образец. От меня требуется получить в точности этот цвет. Получил? Вытащи, отожми и отдай. Всё, привет-пока.

Меня совершенно не беспокоит, если это смоется после первой стирки. В этом состоит суть театральной покраски — что она может быть недолговечной. Но здесь важны оттенки, а машинным образом таких нюансов не достигнешь.

Мне рассказывали ребята, которые ездили в Италию и были в мастерских театра La Scala: «Там такая же красилка, как у тебя». Тоже какой-то чувак в сапогах в грязи по уши.

Мое основное оборудование — это пищеварочные котлы, старые, советские, таких уже больше не делают. Все эти котлы на ТЭНах работают, часто сгорают, их менять надо. Дядя Юра их менял сам, а я нанимаю спецов, слава богу, такие люди пока еще остались. Новые котлы, которые сейчас производят, работают на электронике и для моих целей совершенно не годятся.

Всё, что вы видите вокруг, — мое имущество, не театральное.

В теории, если у меня что-то сломается, я могу написать заявку и подождать несколько месяцев, но предпочитаю всё решать быстро и за свои деньги. Технологически в моей работе за эти годы ничего не изменилось. Только в сторону ухудшения. Были фабрики, производство тканей, красителей и котлов, я не чувствовал себя каким-то выброшенным, что ли.

А еще были художники, которые считали верхом пошлости использовать покупные ткани. Всё должно было быть сделано вручную, любая вещь. Фактически сейчас старых театральных художников почти не осталось. Есть Владимир Арефьев, он художник и Большого театра, и Станиславского, и Театра оперетты. Я с ним связан бываю время от времени, он из тех, кто ценит покраску, из тех, кому важно, чтобы задуманный оттенок был получен.

«Театр — это то, что внутри»

Моя профессия уходящая — я это знаю, но что я могу сделать? У каждого театра своя история. Просто сейчас коммерческое время, оно не сопрягается с какой-то реальностью, что ли… Раньше, при советской власти, темы помещений, каких-то затрат вообще не существовало: что надо, то и сделаем, что надо, то и будет. Сейчас этого нет.

Я работаю красильщиком тканей в театре

Я вообще осознал, что советская власть закончилась, году примерно к 10-му. Я понял, что Советский Союз ушел, его больше нет. А до этого это было, как будто ты проснулся во сне и сейчас еще должен проснуться окончательно. Не то чтобы я был за советскую власть, хотя сейчас я скорее за нее. Это очень странная история — просто так (свистит) слили всё разом вместе с людьми.

Работа с краской не безобидный процесс — анилин и высокие температуры наносят вред здоровью.

Все красители также покупаются в Китае, ничего в России уже не производится. Краски стали очень дорогими. Их много, десятки видов: для хлопка, для шерсти, дисперсный, для синтетики, различные антрахиноны, — и ты должен понимать, с чем имеешь дело.

Чтобы испортить ткань, нужно сделать какое-нибудь одно ненужное движение: бросить краску и, не дав ей размешаться, сунуть туда ткань. Тысячу раз я раньше развешивал себе напоминания, как надо себя вести, чтобы не делать этого, но всё равно периодически делал. Добавляешь себе на сутки работы одним движением. Но это пустяки. В целом это просто работа в театре. Все думают, что театр — это сцена, а ни фига: театр — это то, что внутри.

Текст, фото: Станислава Новгородцева
Корректор/литредактор: Варвара Свешникова

Есть что сказать по теме? Пишите.

Похожие статьи